Заговоры матери от тоски по ребенку

Разрыдалась я, родная (имя), в высоком тереме родительском, с красной утренней зари во чисто поле, глядючи на закат ненаглядного дитятки, ай своего ясного солнышка (имя). Досидела я до поздней вечерней зари, до сырой росы, в тоске, беде. Не взмолилось мне крушить себя, а придумалось заговорить тоску лютую, гробовую. Пошла я во чисто поле, взяла чашу брачную, вынула свечу обручальную, достала плат венчальный, почерпнула воду из загорного студенца. Стала я среди леса дремучего, очертилась чертою призорочною и воз-говорила зычным голосом.
«Заговариваю я своего ненаглядного дитятку (имя), над чашею брачною, над свежею водою, над платом венчальным, над свечою обручальною. Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные. Очи ясные, чело думное, ланиты красные, освещаю свечою обручальною его становой кафтан, его шапку соболиную, его щодпоясь узорчатую, его коты шитые, его кудри русые, его лицо молодецкое, его поступь борзую. Будь ты, мое дитятко ненаглядное, светаее солнышка ясного, милее вешнего дня., светлее ключевой воды, белее ярого воска, крепче камня горючего Алатыря. Отвожу я от тебя: черта страшного, отгоняю вихоря бурного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы киевской, от злой сестры ее муромской, от моргуньи-русалки, от треклятой бабы-яги, от летучего змея огненного, отмахиваю от ворона вещего, от вороны-каркуньи, заслоняю от кащея-ядуна, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи-ведуньи. А будь ты, мое дитятко, моим словом крепким — в нощи и полунощи, в часу и получасье, в пути и дороженьке, во сне и наяву — укрыт от силы вражия, от нечистых духов, сбережен от смерти напрасный, от горя, от беды, сохранен на воде от потопления, укрыт в огне от сгорения. А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, про наш хлеб-соль роскошный, обернись на родину славную, ударь ей челом седьмерижды семь, распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным.

А будь мое слово: сильнее воды, выше горы, тяжелее золота, крепче горючего камня Алатырь, могучее богатыря. А кто вздумает моего дитятку обморочить и узорочить, и тому скрыться за горы Араратские, в бездны приесподние, в смолу кипучую, в жар палючий. А будут его чары ему не в чары, морочанье его не в морочанъе, узорчанье его не в узорчанъе».

¤ На море, на окияне, на острове на Буяне, на полой поляне, пад дубом мокрецким сидит девица красная, а сама-то тоскуется, а сама-то кручинится во тоске неведомой, во грусти недознаемой, во кручине недосказанной. Идут семь старцев с старцем, незваных, непрошеных: «Гой ты ecu, девица красная, с утра до вечера кручинная! Ты что, почто сидишь на полой поляне, на острове Буяне, на море-окияне ?» И рече девица семи старцам с старцем: «Нашла беда среди околицы, залегла еоретиво сердце, щемит, болит головушка, не мил и свет ясный, постыла вся родушка». Взопиша семь старцев с старцем грозно-грозно, учили ломать тоску, бросать тоску за околицу. Кидма кидалась тоска от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста, и нигде тоску не укрыли; кинулась тоска на остров на Буян, наморе-на окиян, под дуб мокрецкой. Заговариваю я, родная матушка (имя), свою ненаглядную дитятку (имя) от наносной тоски, по сей день, по сей час, по сию минуту. Слово мое никто не превозможет ни ветром, ни духом.

Читайте далее Материнский заговор

Перейти в раздел заговоров